Евгений Всеволодович Головин — русский писатель, поэт, переводчик и литературовед, оккультист и специалист по эзотерике, знаток алхимии, мистик и культуролог. Родился 26 августа 1938 года, умер 29 октября 2010 года в возрасте 72 лет. На протяжении нескольких десятилетий Головин был одной из ключевых фигур неофициальной интеллектуальной жизни Москвы — лидером «московского мистического подполья» 1960–1980-х годов, первым в России исследователем европейского традиционализма и герметической философии. Он стоял у истоков целого направления отечественной мысли, объединявшего оккультизм, поэзию «проклятых», неоплатонизм и консервативный традиционализм в единую систему изощрённого эстетического и метафизического поиска.
| Евгений Головин — личное досье | |
|---|---|
| Полное имя | Евгений Всеволодович Головин |
| Дата рождения | 26 августа 1938 года |
| Дата смерти | 29 октября 2010 года (72 года) |
| Профессии | Писатель, поэт, переводчик, литературовед, культуролог, филолог |
| Специализация | Оккультизм, эзотерика, алхимия, герметизм, традиционализм |
| Роль в культуре | Лидер московского мистического подполья 1960–1980-х годов |
| Журнал | Главный редактор «Splendor Solis» («Блеск Солнца») |
| Книжная серия | Куратор серии «Гарфанг» (литература беспокойного присутствия) |
| Место работы | «Новый университет» |
| Влияния | Рене Генон, «проклятые поэты», неоплатоники, германская и кельтская культура |
Автор: Александр Александров
Рождение и формирование: путь к подполью
Евгений Всеволодович Головин родился 26 августа 1938 года — в год, когда советская страна находилась на пике репрессий. Время его взросления пришлось на послевоенные годы и позднесталинский период: эпоху, в которой любая интеллектуальная жизнь за пределами партийных директив существовала с колоссальным риском. Тем не менее именно в этой среде вырастали люди, для которых неофициальная культура становилась не просто увлечением, а подлинным призванием. Головин принадлежал к тому поколению шестидесятников, которые открыли для себя мир через книги — часто запрещённые, часто переписанные от руки, всегда неудобные для власти.
Его образование и ранние интеллектуальные влияния были исключительно широки. Головин с юных лет проявлял интерес к западноевропейской поэзии — особенно к французскому символизму и движению «проклятых поэтов»: Рембо, Верлену, Малларме, Лотреамону. Одновременно он погружался в германскую и кельтскую культуру, изучал мифологические системы, галльские предания и ирландский эпос. Знание нескольких западных языков позволяло ему читать источники в оригинале — редкое преимущество в советской среде. Это многоязычие и была одна из основ его авторитета в кругу московского подполья: Головин знал то, чего не знали другие, и умел рассказывать об этом так, что слушатели оставались под впечатлением на годы.
Поворотным в интеллектуальной биографии Головина стало знакомство с трудами французского метафизика Рене Генона — одного из крупнейших теоретиков традиционализма XX века. По собственному признанию, работа Генона «Царство количества и знамения времени» произвела на него «невыразимое впечатление». Традиционализм Генона предлагал тотальную критику современного мира как «отклонения от изначальной Традиции», деградацию от сакрального к профанному, от качества к количеству. Для Головина эта система стала философским каркасом, на который он навешивал собственные наблюдения об упадке современной культуры. Впоследствии, однако, его увлечение Геноном остыло: «как к человеку, который с небес в трубу что-то вещает нам, смертным и ничтожным» — так позже характеризовал Головин французского метафизика.
Московское мистическое подполье: «орден» в советской тьме
На протяжении 1960–1980-х годов Евгений Головин был безусловным лидером «московского мистического подполья» — неформальной среды, объединявшей людей, интересовавшихся эзотерикой, оккультизмом, западной метафизикой и герметической философией. В советском контексте это было принципиально неофициальное существование: никаких журналов, никаких издательств — только личные встречи, рукописные тексты и ксерокопии западных книг, добытых с большим трудом. Головин был центром этой среды: вокруг него собирались люди, впоследствии ставшие известными.
Среди ближайших сподвижников — Александр Дугин, на которого Головин оказал существенное интеллектуальное влияние: именно через него молодой Дугин познакомился с традиционализмом и теориями консервативной революции. Другим участником этого круга был Гейдар Джемаль — философ-традиционалист, впоследствии исламский мыслитель. Головин был также близок к писателю Юрию Мамлееву — автору «Шатунов», культового романа советского андеграунда. Мамлеев и Головин разделяли интерес к потаённым измерениям реальности, к тому, что советская культура последовательно вытесняла за пределы дозволенного.
Головин был одним из первых советских интеллектуалов под влиянием западных консервативных мыслителей — не только Генона, но и Юлиуса Эволы, Мартина Хайдеггера, теоретиков консервативной революции. В условиях советской цензуры эти авторы были практически неизвестны. Головин знал их в оригинале и транслировал их идеи в свой круг — функция исключительной культурной значимости в эпоху информационной изоляции.
Литературное и переводческое наследие
Головин был не только мыслителем и оратором, но и писателем, поэтом и переводчиком — человеком, для которого работа со словом была столь же важна, как и философская рефлексия. Его поэзия ориентировалась на традицию французского символизма, на изощрённую работу с ритмом и звуком, на поиск слова, способного передать невыразимое. Он был, по характеристике современников, «блестящим знатоком поэзии, изощрённым эстетом слога и ритма» — качество, крайне редкое среди философов и тем более оккультистов.
Как переводчик Головин работал с французскими, немецкими и английскими текстами. Его переводы западноевропейской поэзии были не техническим ремеслом, а творческим актом: он добивался того, чтобы перевод сохранял не только смысл, но и ритм, внутренний строй оригинала. Его переводы «проклятых поэтов» — Рембо, Лотреамона, Нерваля — оценивались современниками как образцовые.
Знаете ли вы?
В нашем каталоге собраны биографии сотен выдающихся личностей. Перейдите в раздел Актёры, чтобы узнать больше.
Как исследователь традиционалистских доктрин Головин был первым в России, систематически изучавшим эзотерические течения Запада — алхимию, герметизм, розенкрейцерство, неоплатонизм, гностицизм. Его лекции имели хождение в подпольных кругах и заложили основу для распространения этих тем в постсоветской России. Алхимию он понимал не как примитивное стремление к получению золота, а как символическую систему, описывающую трансформацию духа. Это делало его одним из немногих в СССР, способных читать алхимические тексты как живые духовные источники, а не исторические курьёзы.
«Splendor Solis», «Гарфанг» и «Новый университет»
В постсоветский период Головин получил возможность выйти из подполья и работать публично. Он стал главным редактором журнала «Splendor Solis» — «Блеск Солнца». Название журнала отсылало к знаменитому алхимическому трактату XVI века «Splendor Solis», приписываемому Соломону Трисмозину, — роскошно иллюстрированному манускрипту, описывающему стадии алхимического делания через символические образы. Журнал был адресован людям, разделявшим интерес к герметической философии, оккультным традициям Запада и альтернативным интеллектуальным системам. Издание имело небольшой, но преданный круг читателей — именно тот, для которого предназначалось.
Параллельно Головин курировал книжную серию «Гарфанг» — интригующий проект, ориентированный на то, что его создатели называли «литературой беспокойного присутствия». Само название «Гарфанг» — это французское название полярной совы, птицы, в различных мифологических системах ассоциирующейся с тайным знанием, ночным видением и границей между мирами. В серию включались тексты, стоящие на пересечении литературы, философии и эзотерики — авторы, для которых «беспокойное присутствие» мистического, иррационального, невыразимого было не украшением стиля, а существом подхода к реальности.
Головин также работал в «Новом университете» — образовательном проекте, объединявшем людей, не вписывавшихся в официальную академическую систему, но обладавших глубокими и разнообразными знаниями. «Новый университет» был попыткой создать пространство для нестандартного знания — для тех тем и подходов, которые официальная наука либо игнорировала, либо отвергала. Лекции Головина в рамках этого проекта собирали аудиторию, которой было интересно то, о чём в университетах официальных не говорили: история оккультизма, философия герметизма, традиционалистская критика современного мира.
Мне всегда казалось, что именно в этом нестандартном существовании — между журналом, книжной серией и альтернативным университетом — Головин был наиболее органичен. Это была среда, созданная по его образу и подобию: без официальных должностей, без академических степеней, без государственных наград — зато с подлинной интеллектуальной свободой и с аудиторией, которая приходила именно за той мыслью, которую Головин мог дать.
Философские взгляды: традиционализм, неоплатонизм, герметизм
Философская позиция Головина не поддаётся однозначной классификации. Он ориентировался на неоплатоническую традицию — восходящую к Плотину систему мысли, в которой мир понимается как эманация единого первоначала, а человеческая душа стремится к воссоединению с Единым через последовательные ступени восхождения. Неоплатонизм соединялся у Головина с философией герметизма — учением, приписываемым легендарному Гермесу Трисмегисту и объединявшим астрологию, алхимию и теургию в единую систему сакрального знания. Это сочетание давало характерное интеллектуальное качество: не отрыв от мира, а особое, обострённое внимание к его скрытым структурам и связям.
Головин был знатоком галльской, германской и кельтской культуры — областей, в которых советская академическая наука разбиралась слабо и поверхностно. Его знания о кельтских мифах, друидической традиции, скандинавской эддической поэзии и германской мистике носили нестандартный, глубокий характер. Он читал источники в оригинале — на французском, немецком, частично на латыни — и формулировал о них собственные суждения, далёкие от академических штампов. Это делало его одновременно исследователем и интерпретатором: человеком, который не просто передавал чужие системы, но строил собственный синтез из разнородных традиций.
Особое место в интеллектуальной биографии Головина занимает его отношение к поэзии «проклятых» — тех французских поэтов второй половины XIX века, для которых поэзия была не искусством, а формой сакрального или богоборческого опыта. Рембо с его «Пьяным кораблём» и «Сезоном в аду», Малларме с его поисками «Книги», Лотреамон с его «Песнями Мальдорора» — все они для Головина были не просто поэтами, но мистиками и эзотериками в широком смысле: людьми, пытавшимися через язык прорваться к реальности, недоступной обычному сознанию. Это прочтение «проклятых» через эзотерическую призму было головинским оригинальным вкладом в их восприятие в России.
Личность и стиль: эстет, оратор, провокатор
Современники единодушно описывают Головина как исключительно яркую личность — оратора, способного часами удерживать внимание аудитории, эрудита колоссального масштаба, человека с острым чувством юмора и готовностью к парадоксу. Его лекции и беседы были не академическим изложением материала, а настоящими перформансами: он мог перейти от алхимического трактата XVI века к стихам Рембо, от германской мифологии к анализу современной поп-культуры, и всё это в рамках единой интеллектуальной логики, которая была понятна только ему и которую он умел донести до других.
Головин был «изощрённым эстетом слога и ритма» — это качество проявлялось и в его собственных текстах, и в его оценках чужих. Он был нетерпим к небрежности и банальности — именно эта нетерпимость обеспечивала высочайший интеллектуальный уровень его работ. Как автор песен он писал тексты, в которых философское содержание соединялось с поэтической формой: для него жёсткое разделение жанров было бессмысленным ограничением. 29 октября 2010 года Головин умер в возрасте 72 лет. Его архив, переводы и тексты продолжают циркулировать среди людей, интересующихся эзотерикой и традиционализмом; интерес к его наследию не угасает.
Авторский анализ и критика
Место Евгения Головина в русской интеллектуальной истории XX–XXI веков требует сравнительного анализа — иначе оно неизбежно остаётся размытым. Ближайший контекст для такого сравнения — фигуры Александра Дугина, Юрия Мамлеева и Гейдара Джемаля. Дугин в своё время испытал непосредственное влияние Головина и сам неоднократно говорил об этом. Однако их судьбы разошлись принципиально: Дугин стал публичным идеологом, создателем партии и политических движений, автором книг, рассчитанных на широкую аудиторию, медийной фигурой. Головин, напротив, никогда не стремился к массовой аудитории — его ареал существования всегда оставался избранным кружком людей, способных воспринять сложность его мысли.
Сравнение с Юрием Мамлеевым даёт другую пару противоположностей. Мамлеев — литератор, для которого мистика была материалом художественной прозы; его «Шатуны» — роман, в котором ужас, оккультизм и абсурд сведены в единую художественную систему. Головин же никогда не был преимущественно романистом: его стихия — эссе, лекция, беседа, перевод. Если Мамлеев работал с мистическим через художественный образ, то Головин — через философскую рефлексию и поэтическое слово. Разница подходов при общности интересов. Гейдар Джемаль ушёл в исламскую философию и радикальную политику — путь, также принципиально отличный от головинского замкнутого на себя эзотерического универсума. Подробнее о Евгении Головине — в Википедии и на страницах РУВИКИ.
Думаю, что главная заслуга Головина состоит в том, что он в условиях советской и постсоветской России создал и поддерживал пространство для подлинно свободной интеллектуальной жизни — без цензуры, без конъюнктуры, без стремления к официальному признанию. Его наследие — это не собрание сочинений, изданных большими тиражами, не телевизионная известность и не государственные премии. Это люди, которых он повстречал, тексты, которые он написал или перевёл, идеи, которые через него пришли в Россию. Этого достаточно, чтобы считать его фигуру одной из ключевых в неофициальной русской культуре XX века.
